ПО ВОЕННОЙ  ТРОПЕ

 

Стой, Память!

Я еду сюда, наконец.

Я еду по той же дороге,

где мчался на фронт

в сорок первом отец

по зову военной тревоги.

 

А Память - Тревога гудит и гудит

далёким гудком паровоза.

И долго, и грустно мне в душу

глядит

и машет, и машет с откоса…

 

И вновь

из сибирской родной стороны,

где холод, где снега – по пояс,

спешит по России

на гребень войны

дощатый теплушечный поезд.

 

Его не догнать

и не остановить.

Он мчится, не зная ночлега,

туда, где враги его станут бомбить,

страшась его грозного бега.

 

В строю командиры.

В дозоре бойцы…

А поезд на стыках грохочет.

Чу! Вспышка!..

Рубеж фронтовой полосы.

И ночь раздирается в клочья…

 

А поезд грохочет…

Сквозь ночь…

Сквозь года…

 

Стой, Память!

Ты разве забыла?

Котёл паровоза

остыл навсегда…

Спят воины

в братских могилах…

 

Как много их,

воинских братских могил,

приютов тоски и печали!..

 

У женщины старой я тихо спросил:

– Могилу отца не встречали?

Со вздохом ответила женщина мне,

к глазам прижимая платочек:

– Уж коли отец твой убит на войне,

то где же и быть ей, сыночек?

Ты видишь, какая большая страна,

хватило здесь каждому места.

Куда ни взгляни, там зарыта война.

И сколько их пало, безвестных!

Всё было, сыночек,  и холод, и грязь.

А немцы бомбили, бомбили…

Бойцы-то машины свои, матерясь,

почти на руках выносили!

А всё ж и шутили. Да так хорошо!

Красавцы-то все, молодые!

– Не бойтесь, девчата, недолго ещё

гостить гитлерюге в России!

Поможем, раз надо ему, сатане,

землёй нашей враз подавиться…

Сколь лет-то прошло…

А всё видятся мне

родные весёлые лица!

А много-то и не припомнишь сейчас.

Здесь конники вот проходили.

А здесь вот стояла какая-то часть –

как будто из вашей Сибири…

 

И женщина смотрит.

И слёзы в глазах.

Ей вновь не уснуть до рассвета.

И пряди седые в её волосах

как блики далёкого света.

 

 

 

БРАТСКАЯ МОГИЛА

 

Лежат, как братья

под обелиском

у тульской Деготни-реки

в могиле братской

в земле российской

сибиряки.

И вьюги свищут.

И плачет ветер.

И даль видна.

Никто не знает

на этом свете

их имена…

В глубокой скорби голову склонив,

стою над безымянною могилой.

О, русская земля, обереги покой

сынов своих, уснувших после битвы.

Их вечный сон да не нарушит голос

незваных недругов.

Да будет им отныне

и на века наградой тишина

лесов твоих, лугов твоих и пашен.

И вечная потомков благодарность.

Да множатся их славные дела!

Да обойдёт их труд дурная слава!

А добрая не будет знать границ.

Они передадут из уст в уста

былинную трагическую повесть

о том, как в битве за святую Русь

сражались воины земли Сибирской,

пришедшие за тридевять земель

в край пращуров

в тот страшный день и час.

И в схватке с ворогом,

не на живот, а насмерть,

не выдали захватчикам Москвы.

 

В глубокой скорби голову склонив,

стою над безымянною могилой…

 

 

 

 

 

НА ОТКРЫТИИ МЕМОРИАЛА

ЗЕМЛЯКАМ – ЧАНОВЦАМ,

НЕ  ВЕРНУВШИМСЯ С ВОЙНЫ

 

Глубокого тыла мальчишки,

что знать мы могли о войне?

Мы знали о ней понаслышке,

о подвигах бредя во сне…

 

         Когда отец упал где-то под Тулой, сражённый фашистской пулей или осколком снаряда, мне пошёл четвёртый год от роду, и я был в десять раз младше отца.

 

Прости, отец, за то, что опоздал

я вырасти,

чтоб поспешить на помощь,

чтоб вражескую руку отвести

и дотащить тебя до медсанбата.

Уже немало горьких, грустных лет

прошло с тех пор, как о тебе

в посёлок,

в наш дом вползла чернее ночи весть.

Весть о тебе. О том, что нет тебя!

Что нет и никогда уже не будет.

Как будто вовсе не было тебя…

Но без тебя ведь не было б и нас,

детей твоих: меня, сестры и брата.

И не было бы матери моей.

И не было бы бабушки и деда…

Ну как, скажи, поверить в этот вздор,

что не было тебя, отец, поверить

нам, сыновьям, похожим на тебя,

и дочери твоей, на мать похожей?

 

Мне б погрустить придти к тебе,

а я не знаю даже, где твоя могила…

 

Доподлинно известно только то,

что не пришёл домой ты

в сорок пятом.

Что ты погиб геройски, как боец,

в том, в сорок первом,

в снежном декабре.

Погиб на нашей на земле, на тульской,

откуда вспять погнали мы врагов.

Так матери поведал твой товарищ.

Он умер в скором времени от ран.

 

Мне б погрустить придти к тебе,

а я не знаю даже, где твоя могила…

 

Твои убийцы преданы земле

ещё не все.

Ещё земля их носит. Их, нелюдей.

Для них ещё возможно

полюбоваться утренней зарёй.

Увидеть снова, как восходит солнце,

путь, освещая дню великой жизни,

который длиться будет без тебя…

 

Мне б погрустить придти к тебе,

а я не знаю даже, где твоя могила…

 

И снова кто-то там –

из тех, из них –

блаженно входит в сад,

где чудо-розы, такие ж алые,

как кровь детей и женщин,

расстрелянных, замученных в неволе,

взывающих к возмездью и поныне,

тончайший источают аромат.

О, как хочу я, чтобы в этот миг

они свои сомкнули лепестки

и взорвались гранатами возмездья!

 

И через сто,

и через триста лет

прощения не будет людоедам!

 

Да как же им простить, скажите,

ей, вдове солдатской,

матери солдатской,

от слёз ослепшей

Акулине Краснокутской,

им, у неё отнявшим сыновей?!

Как им простить

и голод наш, и холод,

и миллионы павших и калек?

Как им простить

пять тысяч детдомов –

сиротские невысохшие слёзы?

И через сто, и через триста лет

прощения не будет людоедам!

 

…На этих досках

тысячи имён.

И стар, и млад несут цветы живые.

И, кажется, – не Чановский район –

поникла в скорби вся моя Россия.

И мы, потомки павших,

Сыновья и внуки –

им на верность присягаем.

Пусть год от года

полнится земля

единством нашим

и победным маем.

И, сколько б летопись

не насчитала лет земле моей,

как яростное пламя,

пусть сердце жжёт нам

их горячий след,

пусть будит Память…